Мы тут задумались, что можно будет вспомнить на пенсии, кроме работы....Расстроились, ибо пашем как кони, а об этом ,согласитесь, не особо -то и хочется вспоминать. Пошли с вопросом к нашему эксперту, психологу Марине Славиной. Марина, помогай.
В своей практике я не раз встречала людей, которых общество поспешно награждает ярлыком «трудоголик», однако подобное определение кажется мне чересчур грубым и механистичным. Оно подразумевает химию зависимости, бегство от реальности, навязчивое действие ради самого действия. Я же намерена поговорить о более тонкой, изощренной и, пожалуй, трагической форме отношений с профессиональным делом: о ситуации, в которой работа не заглушает душевную боль, а сама по себе становится единственным смысловым скелетом, на котором держится идентичность человека.
Как жить когда вся жизнь сплошная работа
В гештальт-терапии принято оперировать понятиями «фона» и «фигуры». В норме наши потребности сменяют друг друга: голод, влечение к близости, усталость, жажда сна. Фигура, то есть актуальная потребность, возникает из фона, насыщается и вновь отступает, чтобы уступить место другой.
У людей, сделавших работу своей жизнью, данный цикл оказывается трагически сломанным. Профессиональная реализация перестает быть одной из фигур; она застывает софитом, выжигающим все прочие участки сцены. Перед нами не трудоголизм в клиническом смысле, а почти экзистенциальный выбор, своего рода монашество, пусть и с алтарем, возведенным во славу эффективности.
Почему люди выбирают жизнь как работу
Когда клиент произносит: «Я чувствую себя живым только на работе», я не спешу его разубеждать. Куда важнее понять, какая пустота или угроза поджидает его за границами офисного пространства. Обычно мы упираемся в несколько глубинных механизмов.
Первый механизм я называю иллюзией контроля и понятных правил. Жизнь полна хаоса: любовь иррациональна, дружба требует обнажения уязвимых мест, здоровье способно предать в любой миг. Все перечисленное относится к зоне высокой неопределенности. Работа, особенно высокоинтеллектуальная или жестко иерархичная, напротив, создает обманчивое ощущение линейной справедливости: есть задача, есть показатель эффективности, и есть закономерная награда. Приложил усилие А, получил результат Б. Мир деловых отношений выглядит прозрачным, и люди, отдающие ему предпочтение перед жизнью, зачастую обладают низкой толерантностью к неопределенности. Им непереносима сама мысль о том, что в любви можно быть идеальным, но партнер уйдет, потому что «просто прошли чувства». Подобное неподконтрольно, а работа почти всегда поддается управлению, напоминая компьютерную игру с прописанным сценарием, где можно чувствовать себя в безопасности.
Второй механизм состоит в подмене самооценки ролью. В гештальт-подходе существует представление о личности как одной из функций self. Это история, которую мы рассказываем себе о себе. Люди, о которых идет речь, сращиваются с должностной ролью. «Я - функция. Я - руководитель или врач, или эксперт». Лишившись бейджика и регалий, они переживают не кризис, а аннигиляцию. Под ними обнаруживается звенящая пустота, и страх перед вопросом «Кто я без всего этого?» оказывается настолько сильным, что проще работать дополнительные двадцать часов в неделю, лишь бы никогда его себе не задавать.
Третий механизм парадоксален: часто в бронежилет профессии заворачиваются вовсе не сухие и грубые карьеристы, а люди с исключительно тонкой душевной организацией. Мир для них звучит слишком громко. Чужая боль ранит чрезмерно остро. Спасением служит регламент, профессиональная этика, выверенная дистанция. Хирург может сутками стоять у операционного стола, потому что за пределами больничных стен ему мучительно встречаться глазами с родственниками больного. IT-архитектор погружается в код, поскольку в мире байтов и алгоритмов отсутствует двусмысленность человеческих эмоций.
Кейс из практики: Олег и ледяная вершина
Олег пришел ко мне в тридцать восемь лет с жалобами на панические атаки. Атаки настигали его не в зале заседаний и не во время авралов, а строго в отпуске или тихим субботним утром. «Знаете, - признался он на первой сессии, - у меня чувство, будто я загнанный зверь, который не может остановиться. Но как только я останавливаюсь, я умираю». Олег гордился цифрами, оборотами и своей способностью «решать вопросы». Но я спросила его, когда он в последний раз просто жил: не закрывал сделки, не управлял рисками, а просто жил, в кабинете повисла долгая пауза. Часы отсчитали почти три минуты, прежде чем он ответил: «Я не помню, мне кажется, такого времени не было никогда».
В ходе терапии выяснилось, что его отец, крупный ученый, оставался холодным и критикующим. Единственной замеченной и одобренной стороной существования мальчика оказались достижения. Выигранная олимпиада вызывала сухой кивок, принесенная пятерка лишь краткое одобрение. Слезы, усталость, желание играть попросту игнорировались или высмеивались.
Олег не стал трудоголиком, бегущим от травмы. Он стал человеком, для которого достижения превратились в единственный известный ему язык любви и существования. Работа сделалась не наркотиком, а материнской утробой, в которой тепло и все понятно.
Чего лишал себя Олег? Прежде всего права на неидеальность. Он разучился «валять дурака». Любая книга, не сулящая бизнес-пользы, вызывала тревогу; любой разговор «ни о чем» порождал глухое раздражение. Он не мог лежать на диване без чувства вины, добровольно лишив себя спонтанности. В гештальте подобное называется потерей функции Id. Это та части психики, которая отвечает за живые импульсы, телесный аппетит и простое «хочу, потому что хочется».
К какому финалу приходят люди, живущие работой.
Чаще всего я наблюдаю два исхода: безжалостное выгорание, напоминающее самоубийство личности, либо экзистенциальный кризис в момент, когда выстроенная иерархия рушится.
Первый путь напоминает психосоматический тупик. Психика не поддается обману. Она словно говорит: «Раз ты не слышишь моих сигналов об усталости, я подарю тебе паническую атаку, чтобы ты остановился хотя бы на минуту». Тело начинает мстить. Инфаркты, язвы, аутоиммунные заболевания часто становятся финалом для тех, кто полагал себя состоящим исключительно из воли и интеллекта.
Второй путь представляет собой кризис, который я называю «вдовством с карьерой». Подобный кризис часто разыгрывается после выхода на пенсию или потери должности. Человек, чья идентичность была равна профессии, умирает в тот миг, когда у него забирают пропуск на рабочее место. Представьте военного в отставке, чувствующего себя голым без мундира, или мать, чьи дети выросли, а она так и не обучилась искусству жить для себя. Человек работы, достигнув формального успеха, с ужасом обнаруживает внутри выжженную землю. Обычные радости отсутствуют: хобби кажется бессмысленной тратой времени, общение с внуками становится хаосом, который он не в силах структурировать.
Чувства за стеклом: одиночество без зрителей
Какие чувства наполняют этих людей? Первое. Глухое, почти неосознаваемое отчаяние, упакованное в броню гордости. Они говорят: «Я самодостаточен». Однако терапия вскрывает страшную тоску по тому, чтобы их увидели не функциональными. Я иногда предлагаю клиентам подобного склада упражнение: «Представь, что завтра ты тяжело заболеешь и никогда больше не сможешь заниматься своим делом. Кто останется рядом? О чем вы будете говорить?» В этом месте у человека обыкновенно обрушивается картина мира, потому что он вдруг осознает: все его окружение держится на функциональных контактах вокруг его «дела». Если исчезнет дело, исчезнет и контакт.
Как остановиться и начать жить
В терапии я не говорю слов вроде «займись плаваньем» или «уволься наконец». Подобные рекомендации были бы насилием над структурой личности. Работа с человеком, живущим работой, скорее похожа на археологию, чем на хирургию. Мы медленно спускаемся к замерзшим потребностям.
Первым шагом служит легализация «бесполезного». Я спросила Олега, что он любил в детстве, до того как усвоил необходимость быть серьезным. Он вспомнил о моделях парусников в бутылках. «Это тупо, — тут же добавил он. — Никому не нужно». Мы договорились принести в пространство терапии именно «тупое и ненужное», и он начал делать один кораблик. Первое время он мастерил деталь с той же неистовостью, что и квартальный отчет, стремясь к идеалу, — и в этом скрывалась ловушка. Задача терапевта состоит в том, чтобы показать: можно создавать неидеальные вещи и все равно получать от процесса живую радость.
Вторым шагом становится восстановление контакта с телом. Человек работы часто обитает выше шеи, а тело служит ему лишь такси для перемещения головы на совещания. Олегу я предложила начать с элементарного осознавания ощущений, с вопроса: «Где в теле сейчас живет удовольствие? Не польза, не выгода, а просто приятно?» Он почти не чувствовал вкуса дорогой еды в ресторане, потому что мысленно оставался на переговорах. Мы учились возвращать себя в «здесь и сейчас» через самые простые, почти животные радости: вкус хлеба с маслом, запах утреннего воздуха, когда стоишь на балконе и нюхаешь воздух просто так, две минуты.
Третьим шагом становится поиск «теневых» ролей. Если человек привык быть Создателем Эффективности, я прошу его отыскать Внутреннего Ребенка, Хулигана или Философа. С Олегом мы использовали технику «пустого стула». Я усадила его напротив пустого стула и попросила представить там собственную Душу, а не отдел продаж, и не акционеров. Его реакция удивила даже меня: он расплакался. «Прости, что я тебя не кормлю, - сказал он пустому стулу. - Мне все время кажется, что, если я перестану пахать, мы умрем с голоду, хотя еды уже на три жизни вперед». Это осознание стало поворотным.
Почему мы разучились распределять время
Причина, по которой баланс между работой и остальной жизнью дается так трудно, состоит в том, что баланс никогда не является статичной скульптурой, а представляет собой динамический процесс, которому нас никто и никогда не обучал. Нас учили терпеть, достигать и превозмогать, но не слышать собственный ритм напряжения и расслабления. Вдобавок современная культура с ее дофаминовыми ловушками социальных сетей и культом «успешного успеха» сакрализирует трудоголизм, в результате чего мы перестаем различать формулу «я живу, чтобы работать» и формулу «я работаю, чтобы жить».
Самая глубокая причина, однако, лежит в страхе встречи с собой. Но с тем собой, который не решает глобальных проблем, а просто наличествует в мире, который смертен, уязвим и нуждается в другом человеке без всякой деловой причины. Работа предоставляет прекрасную ширму, за которой можно спрятаться от этой экзистенциальной данности.
Вместо заключения
Жизнь, в которой осталось место только работе, является жизнью с очень высоким уровнем инфляции: человек производит так много смыслового «продукта», что тот неизбежно обесценивается. И в это момент на «супер работника» накатывает чувство опустошения. «И это все? Ради этого я не спал, не любил, не смотрел на звезды?».
Остановиться возможно. Сначала на минуту. Выключить уведомления на телефоне и посмотреть в окно. Не как эксперт, оценивающий архитектуру, а как ребенок, который просто смотрит на облака. Вкус жизни может не возвращаться долго: мозг успел отвыкнуть от тишины. В этой тишине, вероятно, станет больно от осознания упущенного, однако именно через подобную боль проходит тропа назад, дорога к себе настоящему, которому не нужен повод, чтобы быть, дышать и радоваться.
